Кентерберийские майсы. Рассказ птичницы
Сил на пересказ всех интересностей, выслушанных вчера, нет, поэтому этим полукреслом поставлю-ка я точку в дозволенных речах.
Adi Stern (Tel Aviv U) рассказывала, как она выращивает боевых
петухов вирусов и устраивает их бои на потеху учёной публике.
Её вирус, на самом деле, - совершенно безобидный бактериофаг. Он скорее на нашей стороне играет, нападая на кишечную палочку E. coli. Но любим мы его не за это, а за то, что это один из самых простых RNA-вирусов, меньше 10,000 оснований, всего-то четыре гена на весь геном. И он очень охотно мутирует: частота мутаций - один раз на пару сотен актов переезда из клетки в клетку, едва ли не самая высокая из известных. По причине простоты генома все мутации, которые не приводят вирус сразу в принципиально неработоспособное состояние, хорошо известны и их эффект прослежен (здесь опущена абракадабра из букв и цифр, интересующиеся да разберутся сами). Подавляющее же большинство мутаций, как объяснила обеспокоенной публике Ади, - это как попытка усовершенствовать работу будильника, трахнув по нему со всей дури кувалдой.
Из четырёх генов первый отвечает за белковую оболочку самого вируса, второй - за то, чтоб проковырять дырку в клеточной мембране и потом выбраться наружу, третий не помню за что, а четвёртый - собственно за репликацию. Самая частая мутация поражает именно четвёртый ген, в результате чего вирус, попав в клетку, не способен воспроизвести себя полностью, а выдаёт на-гора две бесплодные половинки, которые тем не менее прекрасно укутывают себя в белковую оболочку и иными способами отъедают клеточные ресурсы у немутированных собратий. Что, отметим мы, не удивительно: найту обувь на одну ногу на помойке легче, чем найти обувь на две ноги сразу.
Другая мутация, менее травматичная с точки зрения продолжения рода, поражает второй ген. Получившийся уродец проникает в клетку, там благополучно делится и плодится, но сам не в состоянии покинуть остров Цирцеи, потому, что нет ключа к выходной двери. Но это препятствие исчезает, если в клетку наряду с таким уродцем попадает здоровый деревенский вирусяга без генетических уродств. Он, расплодившись, взломает клеточную мембрану изнутри, а в образовавшуюся дыру благополучно свалят все уроды, любители сладкой беззаботной жизни.
Короче, на уровне взаимодействия 4-5 возможных мутантов разгораются совершенно драматические события, достойные Илиады: воины разных ахейских царей, ворвавшись в покорённую Трою, занимаются кто чем может в пределах биологических ограничений. Подобные игрушки хорошо знакомы специалистам по популяционной динамике (где есть хищники и жертвы, конкурирующие за ограниченныхй ресурс и т.д.), только здесь уравнения (если их написать,- я даже не пытался прикинуть, но квадратичными нелинейностями, похоже, не отделаться) должны быть изрядно другими. По результатам петушиных боёв вроде бы исходный вирус забирает себе бОльшую долю рынка бандитских услуг, кастрированные исчезают после краткого взлёта к власти, а сибариты остаются в меньшинстве, но не исчезают целиком.
Девочка (хе-хе, 42 года, полный профессор в Тель-Авиве) с таким азартом и страстью рассказывала про своих вирусиков на птицеферме, что слушатели платочками смахивали набегающую слезу, слушая про бой Ахилла с Патроклом. А я ведь помню её 12 лет назад ещё постдочкой в нашей лавочке... Матереют кадры, ничего не скажешь.
К счастью, к ней после лекции не приставали, какие выводы мы должны сделать по поводу воронавыруси. Но руки перед банкетом пошло мыть гораздо больше народу (обычно все норовят побыстрее встать в очередь на раздачу салатов и гамбургеров, которыми кормят на халяву участников).
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
