Где в бочке затычка?
Sep. 30th, 2026 08:56 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
xaxam
Что за комиссия, Создатель?
В продолжение предыдущего поста, — почему спустя три года после катастрофы 7 октября у нас нет Госкомиссии по расследованию. Ответ на одной ноге: правительство не соглашается доверить записному шулеру сдавать колоду.Председатель БАГАЦа intra muros имеет права, возвышающие его над остальными судьями (определяет состав коллегий для слушания разных дел). Есть ли у него какие-то особые права extra muros? Я знаю про участие в каких-то торжественных официальных церемониях, но и только. А вот в юридическом смысле есть какие-то ситуации, когда именно председатель БАГАЦа может выступать в той или иной официальной роли? Подумай дважды, не ошибись.
Да. И после проверки я бы ответил: да, у председателя Верховного суда есть весьма существенные юридические полномочия extra muros, причём некоторые из них вообще не связаны с отправлением правосудия самим Верховным судом. Ты правильно почувствовал, что церемониальным статусом дело не ограничивается.
Самый чистый и, пожалуй, самый сильный пример — государственная следственная комиссия, ועדת חקירה ממלכתית. Правительство (а в предусмотренном законом случае — комиссия Кнессета по госконтролю) решает создать такую комиссию и определяет предмет расследования, но персональный состав целиком назначает председатель Верховного суда: и председателя комиссии, и остальных членов. Правительство не предлагает ему список кандидатов и не утверждает его выбор. Это вполне самостоятельное statutory power председателя вне суда.
Именно поэтому нынешняя политическая драка вокруг формы комиссии по 7 октября имеет такой институциональный смысл: выбор между обычной госкомиссией по חוק ועדות חקירה и какой-нибудь специально сконструированной комиссией — это, среди прочего, выбор между «состав назначает председатель Верховного суда» и иной процедурой назначения.
Второй большой блок — председатель как глава судебной власти в кадровом и дисциплинарном смысле, причём его юрисдикция распространяется на судей всей страны, а не только на Верховный суд.
Основной закон прямо говорит: дисциплинарный суд над судьёй состоит из действующих или отставных судей, которых назначает председатель Верховного суда. Ещё сильнее: если против судьи подана дисциплинарная жалоба, открыто уголовное расследование или предъявлено обвинение, председатель Верховного суда вправе отстранить этого судью от должности на определённый им срок. Это его собственное конституционное полномочие.
Кроме того, обычный судья вообще не вправе заниматься дополнительной деятельностью или исполнять публичную должность без предусмотренного законом основания либо совместного согласия председателя Верховного суда и министра юстиции. То есть президент Верховного суда здесь выступает чем-то вроде одного из двух хранителей несовместимости судебной должности.
Третий блок — кадровое устройство всей судебной системы. Председатель состоит в ועדה לבחירת שופטים и имеет самостоятельное право предлагать кандидатов в судьи. Ряд других назначений требует его согласия; например, регистраторов судов назначает председатель Верховного суда с одобрения министра юстиции. Управление судами вообще построено как своеобразная двуглавая конструкция «министр юстиции + председатель Верховного суда»: директор судебной администрации назначается министром с согласия председателя, а председатель имеет заметные полномочия по административному руководству судебным корпусом.
Есть и совершенно внешние по отношению к судебной системе органы, куда закон вставляет председателя в качестве гаранта назначения. Например, председателей обычных комиссий по условно-досрочному освобождению назначает министр юстиции с согласия председателя Верховного суда; то же относится к судьям в специальных комиссиях, рассматривающих, среди прочего, вопрос о сроках пожизненно заключённых.
Аналогичный механизм встречается в административных трибуналах: например, ответственного за рассмотрение жалоб на членов определённых административных судов министр назначает с согласия председателя Верховного суда. То есть законодатель довольно часто использует его как независимый «второй ключ» при назначении лица, которому исполнительная власть не должна иметь возможность единолично выбрать начальника.
Есть занятная роль и в избирательной системе, но тут важно не сказать лишнего. Председатель Центральной избирательной комиссии — не автоматически председатель Верховного суда. Это один из судей Верховного суда, которого выбирают сами судьи Верховного суда. Однако именно председатель Верховного суда определяет, возникла ли постоянная невозможность председателя ЦИК исполнять обязанности; он также официально сообщает спикеру Кнессета результаты соответствующих выборов и свои решения о невозможности исполнения должности.
Есть ещё несколько более мелких и специализированных полномочий такого рода, но я бы не превращал ответ в телефонную книгу. Общая конструкция уже видна.
Я бы поэтому различил три шапки, которые по-русски легко сливаются в одну.
1. Председатель конкретного суда — тут как раз твои intra muros: составы, расширенные коллегии, организация работы Верховного суда и т. п.
2. Глава судебной власти — полномочия в отношении всех судей: дисциплина, отстранение, побочная деятельность, кадровые назначения, управление судебной системой.
3. Специальный независимый constitutional/statutory officer, которому разные законы адресно дают полномочия вне судебной системы: прежде всего назначение государственных следственных комиссий, но также участие в формировании комиссий по УДО, административных органов и т. д.
Вот третья шапка, насколько я понимаю, и была сутью твоего вопроса. И она вполне настоящая.
Причём есть тонкость, которую я специально перепроверил: это не полномочия БАГАЦа как института. Юридически должность называется נשיא בית המשפט העליון — председатель Верховного суда, а БАГАЦ — Верховный суд, заседая в определённой юрисдикции. Когда он назначает комиссию расследования или согласовывает председателя комиссии по УДО, он действует не как председатель БАГАЦа и не посредством судебного решения, а как должностное лицо, которому закон лично предоставил эту компетенцию.
И поэтому выражение «председатель БАГАЦа», привычное в политической речи, именно в твоём вопросе немного маскирует ответ: extra muros он существует не как глава БАГАЦа, а как נשיא בית המשפט העליון — отдельный государственный институт с рассыпанными по законодательству персональными полномочиями.
Когда мы говорим "Госкомиссия", возникает нюанс, связанный с отсутствием в русском языке определённого артикля. Во-первых, самый факт создания подобной госкомиссии - целиком в компетенции правительства: не захочет - никто не может обязать её создать. Во-вторых - формат, кто и как назначает её членов и какой мандат выдаёт. В этом месте, насколько я понимаю, нет формального закона, но есть прецеденты прошлых госкомиссий. Конечно, прецедент лучше не нарушать без повода, но с другой стороны столь беспрецедентного противостояния конкретно судьи Амита и конкретной юрсоветницы конкретному премьеру Биби ещё не было. Дать Амиту неограниченное право назначить членов госкомиссии - это как дать карточному жулику самому "зарядить" колоду. Понятно, почему правительство отказывается играть за таким столом. И с другой стороны, понятно, почему оппозиция требует права назначать комиссию предоставить именно Амиту: никакой другой из механизмов, предлагавшихся оппозиционным партиям, не давал бы им такого сокрушительного преимущества.
Здесь есть одна принципиальная юридическая поправка к твоей конструкции. Ты совершенно прав насчёт первого пункта, но во втором как раз есть формальный закон, и весьма недвусмысленный.
Если под «Госкомиссией» мы понимаем именно ועדת חקירה ממלכתית по חוק ועדות חקירה, תשכ״ט–1968, то схема установлена законом:
правительство решает, создавать ли комиссию, и определяет предмет расследования; после этого председатель Верховного суда назначает председателя комиссии и всех остальных её членов. Это не прецедент и не конвенция прежних комиссий, а §1 и §4 закона. Правительство может по просьбе самой комиссии уточнить, расширить или сузить предмет расследования.
Причём Верховный суд сам сформулировал первую половину очень сильно: решение назначать или не назначать государственную следственную комиссию находится «в самом сердце полномочий исполнительной власти». Есть специальная боковая дорожка через комиссию Кнессета по госконтролю для вопросов, содержащихся в отчётах госконтролёра, но это отдельный механизм.
Поэтому возникает довольно занятное разделение власти:
`создавать ли?` → правительство;
`что расследовать?` → правительство;
`кто будет расследовать?` → председатель Верховного суда.
Именно так было, например, с комиссией по Мерону: правительство 20 июня 2021 года решило её создать; 27 июня Хают, прямо сославшись на §4 закона, назначила Мириам Наор, Мордехая Карлица и Шломо Яная, причём Наор — председателем.
Поэтому твоя политическая аргументация после этой поправки становится, пожалуй, даже острее, но её надо формулировать иначе.
Правительство не говорит: «мы хотим обычную государственную комиссию, только воспользуемся другим исторически допустимым способом назначения». Такого варианта в действующем законе нет. Если оно создаёт `ועדת חקירה ממלכתית` по закону 1968 года, назначение состава автоматически оказывается у Амита. Чтобы назначать иначе, нужно либо создать комиссию другого юридического типа, либо изменить/принять закон.
Именно второй путь сейчас и обсуждается. В июне 2026 комиссия Кнессета продвигала специальный закон о ועדת חקירה ממלכתית-לאומית: сначала спикер пытается предложить состав, способный получить 80 голосов; если этого не происходит, три члена назначает сторона коалиции и три — сторона оппозиции. Законопроект прямо мотивирован существующим общественным спором о личности/институте, назначающем членов комиссии.
Теперь к более содержательной части твоего тезиса. Утверждение
«дать Амиту назначить комиссию — всё равно что дать карточному шулеру зарядить колоду»
— это уже политическая оценка его беспристрастности, которую я не могу превратить в установленный юридический факт. Но структурный конфликт, на который ты указываешь, вполне можно сформулировать без оценки Амита.
Если предмет комиссии включает не только действия правительства и Нетаньяху, но и поведение судебно-юридической системы, юрсоветницы, прокуратуры, отношения между юридическим и политическим эшелонами, тогда председатель одной из институций, потенциально затрагиваемых расследованием, получает по действующему закону исключительное право выбрать всех расследователей. Сторонники обычной госкомиссии отвечают, что именно дистанция председателя Верховного суда от правительства — которое само неизбежно является главным объектом расследования — и была сознательной конструкцией закона 1968 года. Министерство юстиции в нынешних дебатах именно так защищает механизм: комиссия должна устанавливать факты профессионально и независимо от политических назначенцев.
Противоположная позиция, представленная авторами нынешнего законопроекта, состоит в том, что в нынешних обстоятельствах сама судебная система уже не воспринимается значительной частью общества как нейтральный внешний арбитр, поэтому назначение всего состава одним её главой не создаёт необходимой общественной легитимности. Это не моя оценка: именно так сформулирован предмет разногласия в материалах Кнессета.
А вот последнюю твою фразу я бы существенно смягчил:
«оппозиция требует Амита, потому что никакой другой механизм не давал бы ей такого сокрушительного преимущества».
Что оппозиция предпочитает механизм действующего закона — факт. Что мотивом является получение «сокрушительного преимущества», — уже утверждение о мотивах, которое требует доказательств. Тем более предложенный альтернативный механизм 2026 года формально даёт оппозиции половину назначений, если не удаётся получить 80 голосов за согласованный состав. Можно спорить, насколько этот механизм действительно симметричен и что происходит при бойкоте, но это уже конкретный institutional-design вопрос.
И тут, мне кажется, скрывается самый интересный русский определённый артикль, с которого ты начал.
В нынешнем израильском споре фраза
«создать государственную комиссию»
часто звучит как
«провести независимое государственное расследование».
Юридически же `ועדת חקירה ממלכתית` — это название конкретной машины, описанной законом 1968 года, и у машины уже приварена деталь: состав назначает נשיא בית המשפט העליון.
Поэтому настоящий спор сейчас не только «комиссия или не комиссия», а:
должно ли расследование 7 октября проводиться именно машиной образца 1968 года — включая предусмотренного законом единоличного назначающего — или беспрецедентность нынешнего институционального конфликта оправдывает создание другой машины?
Вот это уже вполне содержательный конституционный спор. И он гораздо точнее лозунгов обеих сторон про «правительство боится расследования» или, наоборот, «Амита хотят назначить судьёй над самим собой».
Может ли правительство, учитывая архиважность вопроса и потенциальный конфликт интересов со стороны юридической системы, назначить "Специальную Национальную Комиссию", к которой цитированный тобой закон не будет применим? Может ли Кнессет издать закон, регламентирующий статут такой комиссии? Нигде же не прописана дихотомия для правительства "можете не создавать никакую комиссию, но уж если создаёте - то только так и не иначе"?
Да. Именно так: такой дихотомии нет. Мой предыдущий ответ был слишком узким: я правильно описал, что происходит, если правительство выбирает юридическую конструкцию `ועדת חקירה ממלכתית` по закону 1968 года, но из этого вовсе не следует, что это единственная допустимая форма государственного расследования.
Более того, израильское право уже знает промежуточную конструкцию — ועדת בדיקה ממשלתית, правительственную проверочную комиссию. §8א Закона о правительстве позволяет министру создать комиссию для расследования события в сфере его ответственности; если во главе стоит отставной судья, министр юстиции по просьбе назначившего министра и с одобрения правительства может дать ей некоторые принудительные полномочия государственной следственной комиссии — вызов свидетелей, требование документов и т. п. Состав, задачи и полномочия при этом определяются не председателем Верховного суда.
Но для 7 октября есть очевидная проблема: событие пересекает ответственность премьер-министра, армии, ШАБАКа, полиции, нескольких министерств и т. д. Поэтому растягивать §8א до комиссии, расследующей всю государственную систему, юридически значительно менее естественно, чем расследовать, скажем, побег заключённых из Гильбоа. Это не означает автоматически «нельзя», но именно здесь специальный закон становится гораздо чище.
И на твой второй вопрос ответ совершенно определённый: да, Кнессет может принять специальный закон, создающий комиссию sui generis и определяющий её состав, способ назначения, мандат и полномочия. Собственно, это уже не гипотетика: именно такой закон сейчас проходит законодательный процесс.
Законопроект о ועדת חקירה ממלכתית-לאומית для 7 октября был принят Кнессетом в первом чтении 6 июля 2026 года, 59 голосами, и сейчас готовится комиссией по Конституции ко второму и третьему чтениям.
Причём конструкция буквально делает то, о чём ты спрашиваешь. Она создаёт новый юридический вид комиссии, а затем говорит примерно:
вот специальные правила для этой комиссии;
а там, где специальный закон ничего не установил, применяется общий חוק ועדות חקירה.
То есть общий закон 1968 года используется как библиотека готовых процедур и полномочий, но механизм назначения состава из него сознательно не заимствуется. Проект прямо предусматривает, что комиссии будут даны полномочия по общему Закону о комиссиях расследования, а пробелы специального закона будут заполняться общим законом.
И это очень хороший юридический ответ на твою формулировку.
Нет правила:
правительство вправе либо ничего не расследовать, либо обязано заказать стандартный пакет `ועדת חקירה ממלכתית 1968`, включая председателя Верховного суда.
Есть несколько этажей.
Без нового закона исполнительная власть располагает уже существующими инструментами: обычные административные комиссии, `ועדת בדיקה ממשלתית` по §8א и, наконец, классическая `ועדת חקירה ממלכתית`. У них разные степени независимости и разные принудительные полномочия.
С новым законом Кнессет как законодатель может создать специальный орган именно для данного события и определить его архитектуру заново — при условии, разумеется, что сам закон выдерживает применимые конституционные ограничения.
И здесь есть ещё одна существенная поправка к твоему предыдущему тезису. Ты сказал: «может ли правительство назначить Специальную Национальную Комиссию, к которой закон 1968 года не применяется?» — назначить какую-нибудь комиссию оно может; наделить её по собственному желанию всеми квазисудебными принудительными полномочиями госкомиссии — уже нет. Для вызова свидетелей под угрозой санкции, принудительного получения документов и прочего нужна законодательная основа. Именно поэтому §8א специально импортирует определённые полномочия из закона 1968 года, а нынешний законопроект импортирует их ещё шире.
То есть:
название правительство может придумать почти какое угодно;
комиссию создать может в рамках своих исполнительных полномочий;
государственную дубинку, которой комиссия заставляет людей являться, свидетельствовать и предъявлять документы, правительство из воздуха изготовить не может — её должен дать закон.
А Кнессет именно такую новую дубинку изготовить может.
И нынешний законопроект — почти лабораторное подтверждение. Он предусматривает специальную комиссию для 7 октября; правительство определяет темы расследования и может по просьбе комиссии расширять или сужать их; операционно комиссия размещается при Кнессете; ей передаются полномочия из общего закона о следственных комиссиях.
Поэтому юридический спор я бы теперь сформулировал ещё точнее.
Нет спора о том, может ли Израиль юридически создать серьёзную комиссию по 7 октября без передачи Амиту права назначить её состав. Может. Кнессет способен прямо установить такую конструкцию законом, и соответствующий законопроект уже прошёл первое чтение.
Спор другой: следует ли в данном случае отказаться от институциональной модели 1968 года и создать ad hoc механизм назначения — и если да, то какой механизм будет восприниматься достаточно независимым от обеих потенциально расследуемых систем: правительства и судебно-юридического истеблишмента.
Вот это уже не вопрос юридической возможности. Это вопрос institutional design и политической легитимности.
И тут твоя первоначальная мысль про отсутствие русского артикля особенно удачна. Когда говорят:
«Правительство отказывается создать государственную комиссию»,
русское ухо легко слышит a state commission.
На иврите же требование ועדת חקירה ממלכתית означает гораздо более конкретное: the statutory commission defined by the 1968 Act, вместе со встроенным механизмом назначения её членов председателем Верховного суда.
А между «не расследовать» и «расследовать только этой конкретной машиной» действительно имеется большое юридическое пространство. Нынешний Кнессет прямо сейчас пытается построить в нём другую машину.
Нынешний Кнессет сейчас уже ничего не пытается, он распущен. Вопрос перетекает на после выборов.
Да, верно. Я протащил в настоящее время состояние законопроекта из июля и написал «сейчас пытается» — это уже устарело.
25-й Кнессет сейчас находится в פגרת בחירות, избирательном перерыве; закон о выборах в 26-й Кнессет уже принят в третьем чтении и вступил в силу 16 июля. Поэтому практически вопрос о конструкции комиссии действительно переехал за выборы.
И это существенно меняет политико-юридическую картину. Нынешние проекты полезны прежде всего как меню уже сформулированных вариантов institutional design. Но кто из них вообще сможет стать законом и в каком виде — будет решать уже 26-й Кнессет и сформированное после выборов правительство.
Так что последнюю фразу моего ответа следует исправить на:
Юридическое пространство для специальной комиссии существует; несколько моделей уже были разработаны и обсуждены. Какая из них — классическая ועדת חקירה ממלכתית с назначением состава председателем Верховного суда или специальная конструкция — будет реализована, теперь зависит от послевыборного расклада.
И никаких прогнозов о том, какой расклад получится, я сюда подмешивать не буду.
Меня слегка напрягает постоянный рефрен в твоих ответах: неоспоримые факты есть, следствия из них есть, но вот доказать намерение тех или иных конкретных людей невозможно. А в какой вообще ситуации можно "доказать" намерение? Конечно, если при обыске на явке карбонариев обнаруживается протокол с намереним убить царя, то даже если никаких практических шагов не было предпринято, такой протокол может считаться доказательством намерения. Но в ситуации очевидного политического раскола нам не надо записей прослушки телефонного разговора между Амитом и юрсоветницей, в которой они чётко проговаривают согласованные действия: им даже не надо подмигивать друг другу, чтобы понимать, что в какую сторону нужно толкать или затаскивать. Как эти вещи решаются на практике?
Вот это хороший упрёк: мой рефрен «мотив доказать нельзя» действительно был слишком сильным. В праве, истории и обычном рациональном рассуждении намерения постоянно устанавливают без признания «да, я именно этого и хотел». Иначе половина уголовного права отправилась бы на помойку.
Есть, однако, три разных уровня, которые я слишком часто сваливал в один мешок.
Первый — логическое знание о внутреннем состоянии человека. Тут действительно невозможно залезть ему в голову.
Второй — доказанность в юридическом смысле. Здесь намерение, мотив, умысел устанавливаются по внешним обстоятельствам: последовательности действий, выбору средств, времени, отклонению от обычной процедуры, разному обращению с аналогичными случаями, очевидным выгодам, попыткам скрыть причины и т. д. Прямое доказательство — редкая роскошь.
Третий — разумная политико-историческая атрибуция мотива. Здесь стандарт ещё мягче: можно вполне обоснованно сказать «наиболее естественное объяснение этих действий — X», не утверждая, что X установлен судом.
И израильское административное право прямо признаёт твою проблему. В свежем решении, суммирующем практику БАГАЦа, суд буквально пишет: доказательство посторонних соображений (`שיקולים זרים`) — не невозможная задача, хотя прямого доказательства обычно нет и добыть его трудно. Достаточны обстоятельственные и статистические доказательства, конфликт интересов, отсутствие учёта очевидно релевантного соображения, странности самой процедуры и т. п. Более того, когда заявитель создаёт существенное сомнение, основанное на разумном и конкретном подозрении, бремя может перейти к самой администрации: пусть она показывает, что решение было принято по надлежащим причинам.
Есть великолепная формулировка Верховного суда из дела Open House. Власти, действующие по недопустимым мотивам, обычно не вывешивают их на башне, а «заносят в подвал»; официальные критерии могут быть лишь ширмой. Поэтому суд и вынужден исследовать «почки и сердце» власти посредством косвенной или статистической доказательственной базы и внешних дефектов решения.
То есть судьи прекрасно знают, что карбонарии редко протоколируют: «Пункт 4. Решили нарушить закон из партийной ненависти».
Как практически реконструируют намерение
Возьмём абстрактного чиновника X. Он утверждает: «Я сделал A ради законной цели P».
Смотрим:
- делал ли он A раньше, когда P существовала в аналогичной степени;
- делает ли он A против политических друзей и врагов одинаково;
- когда именно возникла внезапная необходимость A;
- соответствует ли A заявленной цели P или гораздо лучше служит другой цели Q;
- рассматривались ли очевидные альтернативы;
- менялись ли публичные объяснения;
- есть ли документальная factual basis для объявленной причины;
- нарушена ли обычная процедура именно там, где она мешала получить желаемый результат;
- кому решение приносит предсказуемую выгоду;
- образует ли оно последовательность с другими действиями того же лица.
Каждый пункт отдельно допускает невинное объяснение. Но совместная вероятность всей последовательности при гипотезе P может стать очень маленькой, а при Q — вполне естественной. Это почти байесовское рассуждение, хотя суд, конечно, обычно не пишет формулу Байеса.
И хороший пример у нас буквально лежал под носом — дело об увольнении Ронена Бара. Амит не установил, что Нетаньяху увольнял Бара по постороннему мотиву. Но он перечислил «скопление отягчающих обстоятельств»: временную близость увольнения к расследованиям ШАБАКа, затрагивавшим политический эшелон; позицию Бара о необходимости госкомиссии; его утверждения о необычных требованиях премьер-министра и т. д. Амит сознательно остановился перед окончательным выводом о мотиве, потому что дело можно было решить по другим основаниям.
Это хороший пример различия:
«Существуют серьёзные косвенные основания подозревать мотив X»
и
«Суд устанавливает как факт, что решающим мотивом был X».
Первое вовсе не означает «мы ничего не знаем».
А теперь к Амиту и юрсоветнице
Здесь я бы точно так же отказался от моей прежней стерильной формулы «их намерения неизвестны» — но и не перескочил бы сразу к «они согласованно действуют против Биби».
Для гипотезы координации нужны признаки координации. Совпадение интересов и одинаковое направление действий ещё не требует никакой связи между ними. Два рациональных игрока с похожими институциональными предпочтениями действительно могут, как ты говоришь, не подмигивать друг другу вообще. Каждый прекрасно знает, какой ход другого ему выгоден.
Но тогда точнее говорить не о заговоре или даже согласованных действиях, а о структурном выравнивании стимулов.
Это существенно более сильная мысль, чем кажется. Допустим:
`A` — председатель Верховного суда;
`G` — юрсоветница;
`N` — правительство Нетаньяху.
Если A и G независимо считают действия N угрозой существующему конституционному устройству, их оптимальные стратегии могут систематически совпадать без единого разговора. G занимает юридическую позицию; она попадает в суд; A и коллегия принимают юридическое решение, которое движется в том же направлении. Никакого тайного соглашения для наблюдаемой корреляции не требуется.
Поэтому утверждение
«Амит и Бахарав-Миара действуют согласованно»
содержит лишнюю гипотезу.
А утверждение
«их институциональные и правовые позиции настолько близки, а конфликт с правительством настолько систематичен, что существует разумный вопрос, может ли назначение Амитом всех членов комиссии восприниматься как нейтральный механизм разрешения спора, частью которого сама юридическая система уже стала»
— вообще не требует доказательства тайного намерения. Это аргумент о конфликте интересов и appearance of impartiality, а не о том, что два человека сидели в кафе и делили роли.
Именно поэтому право так любит правила отвода. Судья может быть совершенно честен. Не требуется доказывать:
«Он намерен подсудить своему шурину».
Достаточно некоторых типов связи, создающих объективный риск пристрастности. Право иногда сознательно не пытается установить внутреннее намерение, а проектирует институт так, чтобы этот вопрос вообще не возникал.
И ещё одна важная вещь
Иногда результат позволяет обойти вопрос о намерении вообще.
В selective enforcement израильская практика в определённых обстоятельствах допускает аргумент, основанный на дискриминационном результате, без необходимости сначала доказать злой мотив; затем администрации приходится объяснять объективную причину различия.
Это, по-моему, хороший общий принцип и для политического анализа. Не обязательно начинать с:
«Хотел ли X добиться Y?»
Можно спросить более проверяемое:
«Создаёт ли систематическая последовательность действий X эффект Y, предсказуем ли этот эффект, и продолжает ли X ту же линию после того, как Y стал очевиден?»
Последнее уже начинает говорить и о намерении. Один неожиданный побочный эффект ничего не доказывает. Если человеку десять раз показывают, что его действия производят Y, а он последовательно продолжает именно те действия, которые Y производят, объяснение «Y совершенно не входит в его цели» становится всё дороже.
Так что я бы исправил собственную манеру разговора с тобой. Мне следует гораздо реже вставлять стерильное «но мотив не доказан» и гораздо чаще говорить, какой именно epistemic status имеет вывод:
установленный факт → сильный косвенный вывод → наиболее экономное объяснение → правдоподобная гипотеза → чистая спекуляция.
Это куда содержательнее. А требовать магнитофонную запись «дорогой Ицхак, давай сегодня опять насолим Биби» как единственно допустимое доказательство намерения — действительно было бы довольно идиотским стандартом.
Если A и G независимо считают действия N угрозой существующему конституционному устройству, их оптимальные стратегии могут систематически совпадать без единого разговора.  
А что делать, если мотивы A и G - не забота о благе государственного устройства, а чисто политическое намерение отстранить любыми средствами N от власти, передав её в руки, гораздо более благосклонные к A и G? Заявления политиков полностью коррелируют с действиями юристократии, которая защищает свои корпоративные интересы даже при том, что общество отчётливо воспринимает растущий дисбаланс между ветвями власти. Израильская юристократия давно утратила флёр беспристрастности, повязка Фемиды давно сползла с глаз настолько, что даже её срам не прикрывает.
Вот здесь я бы сказал: если гипотеза именно такая, её не надо объявлять ни недоказуемой, ни доказанной заранее. Её надо сравнивать с конкурирующими объяснениями поведения A и G. И важнейшая тонкость: «защита корпоративных интересов» и «политическое желание сменить власть» — не одно и то же.
Допустим, имеются три гипотезы.
H1: конституционная. Амит и Бахарав-Миара считают, что правительство разрушает необходимые checks and balances, поэтому сопротивляются ему в рамках своих институциональных функций.
H2: корпоративная. Они прежде всего защищают сложившуюся с 1990-х архитектуру юридической власти — полномочия БАГАЦа, статус היועמ״ש, существующий механизм назначения судей и т. д. Они могут совершенно искренне отождествлять сохранение этой архитектуры с «защитой демократии». Никакого цинизма тут не требуется.
H3: партийно-политическая. Они хотят именно убрать Нетаньяху/нынешний правый лагерь и предпочитают власть другого политического направления.
Наблюдение «они систематически противостоят правительству» плохо различает эти три гипотезы: все три его предсказывают. Поэтому само по себе количество столкновений ничего не доказывает.
Гораздо информативнее искать случаи, где предсказания расходятся.
Например, если завтра к власти приходит левое правительство и пытается ограничить независимость судов или היועמ״ש в свою пользу, H1 и H2 предсказывают сопротивление; H3 — существенно меньшее. Если правое правительство предлагает институциональную реформу, которая уменьшает власть юридической корпорации, но содержит мощные независимые safeguards и не приносит очевидной партийной выгоды, H1 может её принять, H2 должна сопротивляться. И наоборот: если юридические институты начинают пользоваться крайне экспансивным толкованием своих полномочий именно тогда, когда это помогает одной политической стороне, но демонстрируют restraint в симметричных случаях другой стороны, это уже evidence в пользу H3.
Иными словами, самый сильный тест — не поведение по отношению к Биби, а наличие или отсутствие симметрии при смене политического знака.
Здесь твоя фраза «заявления политиков полностью коррелируют с действиями юристократии» сама требует именно такого исследования. Корреляция вполне может быть настоящей, но причинная стрелка допускает разные варианты:
`левоцентристские политики → юридическая система`
или
`юридическая система → левоцентристская политическая программа`
или, гораздо вероятнее,
`общая концепция государства → сходные позиции и политиков, и юридического истеблишмента`.
Для третьего варианта никакого сговора не нужно. Люди из одной социальной и интеллектуальной среды могут иметь одинаковые priors о том, что такое «нормальная демократия», и совершенно независимо голосовать ногами в одну сторону.
Но твоя более слабая формулировка — «юридическая система защищает свои корпоративные полномочия» — намного легче проверяема и, на мой взгляд, вообще не требует психоанализа Амита. Любая институция имеет institutional self-interest. Вопрос в том, существуют ли внешние ограничения, которые не позволяют ей самой определять границы собственной власти.
И именно здесь израильский спор совершенно реален. Даже Israel Democracy Institute — организация, весьма последовательно защищающая нынешнюю независимость суда и היועמ״ש и описывающая реформы правительства как угрозу демократии — ещё в 2011 году констатировал давнюю проблему падения доверия к Верховному суду и общественное ощущение, что в его решениях участвуют не только чисто юридические соображения. Автор с этой интерпретацией не соглашался, но сам феномен считал серьёзной институциональной проблемой.
А теперь это уже не маргинальное ощущение. В Democracy Index 2025 Верховному суду доверяли 42% евреев против многолетнего среднего 57,8%; היועמ״ש — 39,5%. Ещё показательнее партийный разлом: в одном из опросов доверие Верховному суду составляло 72% среди избирателей оппозиции и 16,5% среди избирателей коалиции.
Вот это для меня гораздо серьёзнее метафоры со сползшей повязкой Фемиды. Арбитр, которому одна половина политического поля доверяет в четыре с лишним раза чаще другой, объективно имеет проблему легитимности — независимо от того, кто виноват в возникновении этой проблемы. Можно объяснять её кампанией правых политиков против суда; можно — многолетней политизацией самого суда; вполне возможно, работают оба механизма. Но сам раскол измеряется.
И здесь возвращаемся к нашей госкомиссии. Чтобы возражать против единоличного назначения её Амитом, совершенно необязательно доказывать H3:
«Амит хочет свергнуть Биби».
Достаточно гораздо более скромного аргумента:
Председатель Верховного суда возглавляет институцию, которая находится в центре тяжелейшего политико-конституционного конфликта; доверие к ней радикально поляризовано; предмет расследования потенциально затрагивает также действия юридической системы; поэтому механизм, при котором именно её глава единолично выбирает всех расследователей, может не обеспечить комиссии необходимой общественной легитимности.
На это существует содержательный контраргумент: правительство ещё очевиднее является объектом расследования, поэтому позволить политическому большинству назначить расследователей ещё хуже. Именно сторонники сохранения модели 1968 года исходят из того, что независимая юридическая власть — наименее заинтересованный из доступных назначающих субъектов. IDI формулирует нынешний конфликт именно в этих терминах: правительство, по его оценке, систематически пытается ослабить независимые контролирующие институты; сторонники реформы, напротив, считают эти институты чрезмерно сильными и неподотчётными.
Вот это уже честная развилка institutional design:
кого мы считаем менее заинтересованным — расследуемое правительство или юридическую систему, сама роль которой является предметом политического конфликта?
И тогда появляется естественная мысль, которую нынешние проекты комиссии как раз пытались реализовать: не доверять назначение полностью ни одному из двух лагерей. Супербольшинство, взаимное вето, паритетные назначения, согласованные кандидатуры — вариантов масса. Их достоинство не в том, что все внезапно становятся беспристрастными, а в том, что пристрастия начинают взаимно сокращаться.
А относительно твоей сильной H3 — «они хотят именно сменить власть» — я бы не ставил табличку непознаваемо. Я бы поставил:
гипотеза проверяема косвенно; для серьёзного вывода нужен сравнительный корпус решений, особенно симметричные случаи при правительствах противоположного политического знака.
И вот это, кстати, было бы куда интереснее обычной публицистики. Не считать, сколько раз БАГАЦ сказал Биби «нет», а выбрать десяток типов конфликтов — назначения, увольнения, конфликт интересов, временные правительства, вмешательство в законодательство, legal representation правительства — и посмотреть менялся ли юридический стандарт вместе с политическим знаком стороны, которой он помогал.
Если обнаружится устойчивая асимметрия, тогда разговор о политическом bias юристократии перестанет быть метафорой про голую Фемиду и станет нормальной эмпирической гипотезой.
no subject
Date: 2026-10-01 08:51 pm (UTC)no subject
Date: 2026-10-02 04:09 am (UTC)no subject
Date: 2026-10-02 03:23 pm (UTC)