Жил грешно и умер смешно

[xaxam]

Доморощенная филология

Пытаясь осмыслить, как и почему миролюбивая внешняя политика СССР (стоившая человечеству гораздо больше жизней) сменилась "радиоактивным пеплом" и "кому это они 24 часа дают? ядерной державе?", понял, что объяснение лежит не в военно-политической области, а в филологической.

Кремлёвские старцы обращались к народу с Мавзолея или трибуны Дворца съездов, как господь бог Саваоф с облака. И разговаривали они при этом языком скрижалей, тщательно выверенным до последней запятой, и язык этот был языком мудрости, силы и уверенности. На таком языке они даже друг с другом разговаривали, если верить Черняеву. Для остальных этот лашон ха-койдеш был табуирован, да не очень-то и понятен, как старославянский язык церковной службы для простых прихожан.

Новая власть, опирающаяся на истинно всенародную поддержку™, произвела языковую реформу и стала говорить с народом на понятном и привычном языке, с опорой на знакомые понятия и статьи уголовного кодекса. Соответственно, народные чувства получили адекватное выражение.

"Ёбнуть уже по этим пиндосам, вечно сующимся в наши дела", думает народ, и "радиоактивный пепел" сыплется с экрана прямо в тарелку, а гладковерх подмигивает, намекая, как именно мы по этим пиндосам ёбнем, ежели что. "Песец", "Нежданчик", - гыгыкает избиратель.

"Мочить эту англичанку со всей навербованной пятой колонной", скандируют куприки. Чего не сделаешь в угоду избирателю, отчего бы и не замочить в английском сортире предателя. "Собаке собачья смерть, знай наши спецслужбы!" - заходится от восторга удовлетворённый избиратель. И тут же, без малейшей паузы, праведное негодование. "А какие ваши доказательства?" - с таким характерным хохотком и непременным подмигиванием. "Ты на кого сику дрочишь?", как риторически спрашивали в моём детстве, прежде, чем дать по очкам. Да как вы смели такое про нас подумать? Ручки-то, вот они!

Власть демонстрирует, что она плоть от плоти народной, и на одном с народом языком говорит и чувства у них общие. Когда Наебеньзя гнёт пальцы в Совбезе, он обращается не к дипломатам, а к родному народу. Маня-"Калинка" не для западных журналистов перлы свои отливает, а для куприков. Даже Лавров, которому по должности надо обращаться к супостатам, делает это за закрытыми дверями, а на публике он герой за то, что срезал, мол, "дебилы, бля".

Камертонные 440 герц задаёт, конечно, гладковерх. Он, как Пушкин, первый отринул узилища стилистики Тредиаковского, Ломоносова и Кантемира. И сразу, без помощи няни Арины Родионовны, - в казарму, к языку Баркова (Барков, есличо, учеником и секретарём Ломоносова был, и стилистикой владел по должности). Такая вот была тогда преемственность.